Во время Великой Отечественной войны на недолгое время возродилась закрытая в 1922 году Глинская пустынь, прежде входившая в состав Курской епархии, а теперь оказавшаяся в границах Глуховского района Сумской области. За годы запустения от большого и богатого монастыря осталось лишь несколько зданий с больничным храмом. Сначала здесь появились уцелевшие глинские постриженики, затем к ним присоединились бывшие насельники Молченской Софрониевой пустыни и Глуховского Петропавловского монастыря. Пустынь вновь стала посещаться паломниками. Люд тянулся сюда разный. Однажды в начале 1950-х годов в обитель забрел слепой лирник с поводырем, но насельники разрешили ему играть только за монастырской стеной. Появлялись бесноватые и кликуши, истошно вопившие в церкви во время Херувимской (мы, несколько подростков, в общих чертах знакомые с богослужением, искренне удивлялись непонятливости злого духа, игнорирующего важность происходящего во время «Тебе поем»), а также юродивые. Последних монахи не жаловали: только двое из них прижились в обители, став в ней как бы своими.
Матушку Марфу все немного побаивались: Бог знает, как могла старая повести себя при встрече. Родилась и выросла она в селе Ястребщина. С детства, по воспоминаниям односельчан, была богомольной, чуждалась сверстников и часто посещала монастыри, а когда их закрыли, ездила к «дальним» старцам. Точного возраста ее (весьма, впрочем, солидного} не знал никто: худощавая, среднего роста, с моложавым лицом, с живыми голубыми глазами. К тому времени монастырь занимал примерно четвертую часть прежнего архитектурного комплекса; на остальной территории расположился детский дом и двухэтажное с мансардой здание, в котором жили колхозники. Там на втором этаже снимала комнату монахиня Макария (Попова), вскоре перебравшаяся в Киев, в Введенский монастырь, а затем много лет несшая послушание в канцелярии Экзархата (последние годы — как насельница Покровского монастыря). У нее и проживала Марфа — судя по сохранившемуся фотоснимку, тогда уже постриженная в мантию. Окончила она свою жизнь схимонахиней Марией.
Ходила матушка Марфа обычно с четками, но в платке; апостольник и скуфью на ней видели сравнительно редко. Внешне ее можно было отнести к довольно распространенному тогда типу женщин-«полумонашек»; насельниц закрытых монастырей и тех, кто безуспешно стремился к поступлению в женские обители, — а из них ближайшая находилась, кажется, лишь в Чернигове. Марфу приходилось встречать и в Киеве обычно во Флоровском монастыре (на Подоле), постриженницей которого она, по-видимому, являлась. Туда же она ушла и после очередного закрытия Глинской пустыни в 1961 году.
Я помню матушку Марфу с раннего детства: она неизменно приходила в Глухов вместе с крестным ходом под Ильин день, когда из Глинской пустыни приносили в город чудотворную икону. Этот крестный ход был установлен в память избавления Глухова от эпидемии холеры в 1848 году. В 1951-м власти его запретили, и однажды, возвращаясь из школы, я встретил ехавших на телеге двух монахов, один из которых благоговейно держал перед собой деревянный ящик-футляр с чтимым образом: только так удалось тогда — в последний раз — доставить его в Глухов, где по храмам икону теперь носил уже не крестный ход, а небольшая группа верующих, в числе которых неизменно оказывалась матушка Марфа с букетом цветов в руках.
В нашей семье существовал обычай приглашать к праздничному столу кого-нибудь из странников, и поэтому матушка Марфа несколько раз гостила у нас. Она рассказывала короткие истории, относительно которых приходилось недоумевать, быль это или пророчество. У икон стоял небольшой кипарисный крест афонской резьбы, некогда присланный прадеду и приготовленный бабушкой себе в гроб (по украинскому обычаю икону ставят в изголовье, а крест дают в руки покойнику). Марфа забрала этот крест, а через некоторое время мы узнали, что он затем был принесен ею в дом, где вскоре скончалась хозяйка. Кто-то пояснил, что матушка таким образом «отвела смерть» от нашего дома.
Недаром Марфа была юродивой: иной раз ее поведение попросту шокировало. Она могла, например, проходя по церкви, дернуть кого-то за рукав и сказать загадочную фразу типа: «Вот так придешь в монастырь, а тебе скажут: чья хата горит?». Однажды услышавшая такое женщина хотела было сорваться с места и бежать в город, но потом здраво рассудила, что ей все равно не успеть, и оставила все на Божию волю; вернувшись же домой, застала там все в порядке. Помнится, в первые послевоенные годы возле глуховской Спасской церкви какая-то молодуха сетовала на исчезновение мужа: ни писем, ни «похоронки». В ответ Марфа запела песню о «зозуленьке», оканчивавшуюся словами:
//Як би хто дав мені крила.
То полетів би до моє дитини.//
И что же? Впоследствии выяснилось, что исчезнувший муж оказался в немецком плену, а потом в советском лагере и, обретя вскоре те самые «крила» (освободившись), вернулся.
Монахи, впрочем, относились к Марфе более чем сдержанно, если не сказать, сурово. Однако суровость эту никто из них не унес в гроб. Смутно помню худенького низкорослого старца-схимника — иеросхимонаха Иова, сидевшего во время богослужения в алтаре за отдельным столиком: стоять он уже не мог. Передавали, что он не раз выгонял Марфу вон из обители, перед смертью же пригласил ее и испросил прощения. То же самое произошло с не имевшим монашеского пострига бывшим приходским священником отцом Пантелеймоном — ему Марфа отчего-то особенно досаждала, но и он, предчувствуя кончину, с ней примирился.
Осенью 1962 года меня призвали на военную службу. Уже до того проявлявший интерес к Востоку, я, оказавшись в Баку, наконец реально встретился с восточной культурой. По возможности читал, пользуясь академической библиотекой, начал подумывать о восточном факультете. Однако летом следующего года мама, ездившая в Киев и там во Флоровском монастыре встретившая сильно постаревшую и ослабевшую матушку Марфу (теперь уже — Марию), рассказывала, что та подробно расспрашивала обо мне и вдруг попросила передать, чтобы я «оставил свои намерения», иначе не быть мне в живых. Не знаю, какая
опасность меня ждала, но мои научные интересы постепенно перенеслись в область искусства христианского Востока, где я, что называется, и обрел себя.
Матушку Марфу (Марию) долго помнили во всей нашей округе. Где бы она ни скиталась, центром притяжения для нее неизменно служила Глинская пустынь. И не для нее одной. «Надо идти в Иерусалим», — обычно говорил перед очередным возвращением туда другой известный в те годы юродивый — Илья, или, как его ласково именовали, Ильюша.
Я был с ним знаком — примерно полтора десятилетия: Илья тоже гостил в нашем доме и даже подарил на память о себе сделанный в 1954 году фотоснимок, на котором он запечатлен вместе с мальчиком-поводырем Витей — племянником популярного в Глухове слепого звонаря Егора, или Юрка. Вместе с Юрком иногда звонил и Илья — обычно на колокольне Анастасиевской церкви либо на импровизированной звоннице находившегося рядом Спасского храма. В Глинской пустыни Илья звонил один, почитая это едва ли не своей обязанностью, особенно в те годы, когда пономарем в обители состоял приснопамятный отец Феофан, в схиме Филарет. Илья находил приют обычно в сапожной мастерской, служившей одновременно и кельей для работавших здесь рясофорных послушников Антония Мисника и Василия Опенько (Галки), в монашестве Валериана. Спал на полу, подстелив какое-нибудь рядно.
Родился Илья в крестьянской семье в селе Некрасове, отстоящего от Глухова на несколько километров. Рос больным и набожным; очень скоро стало понятно — работника из него не выйдет. Он страдал сильными головокружениями, сделавшись от них тихим, почти незаметным. Покинув родительский дом, оказался в положении человека, которому негде главу преклонить. Тем не менее в число монастырской братии его не принимали. Почему? Когда я спросил об этом отца Антония, тот лишь развел руками.
Пожив какое-то время в Глинской пустыни, Илья уходил в Глухов. Похоже, он боялся стать обузой. Вообще была у него в характере какая-то врожденная деликатность; юродство проявлялось в нем не собственно «юродствованием», в расхожем понимании, а главным образом способностью обронить иной раз странную («ни к селу, ни к городу») реплику, впоследствии оказывавшуюся пророческой.
Подростком мне приходилось немало общаться с Ильюшей. Большей частью он был мысленно очень далеко от того, что его окружало. Порой говорил о грядущем так, будто видел его воочию. Казался простым до примитивности, но мог ненароком поразить нежданной вескостью своих высказываний. Однажды отправились мы купаться на реку. Я находился под впечатлением от только что прочитанной книги о патриархе Сергии и, не удержавшись, поделился с ним своими восторгами. «Говорят, он был несколько иного духа», — коротко заметил юродивый, бесконечно далекий от внутрицерковных дел…
Ходил он вечно в каком-то рубище и — зимой и летом — в резиновых сапогах. Замечали, что после его посещения в доме становится как бы «благополучнее», отчего Илью усиленно зазывали к себе целыми деревнями. Говоривший не всегда понятные, отрывочные фразы, не пропускавший нигде ни одного богослужения, этот нищий духом человек словно вносил повсюду умиротворенность. И везде его встречали как желанного гостя. Раз, направляясь вместе из монастыря в Глухов через село Сварково, мы зашли с ним в оказавшийся открытым приходской храм, и я видел, с каким благоговением Ильюша прикладывался к иконам. Если матушка Марфа могла во время богослужения ходить по храму, да еще расталкивая молящихся и не скупясь на едкие замечания, то Илья обычно находил место у самых дверей и стоял там, опустив голову, совершенно отрешившись от всего окружающего. Рядом на полу в плетеной корзинке находилось все его нехитрое имущество: Евангелие, Псалтырь и молитвослов.
Интересно то, что Марфа и Ильюша, безусловно, хорошо друг друга знавшие, никак не общались — по крайней мере, я лично не припоминаю подобных случаев.
Схожи они были только в одном: оба постоянно стремились в Глинскую пустынь как в «небесный Иерусалим», возвращаясь сюда из своих странствий вновь и вновь…
Василий ПУЦКО, «Московский журнал» № 7'2005 |
